Когда говорят об энергетическом шоке, обычно имеют в виду цену нефти. Война США/Израиль — Иран 2026 года тоже началась для рынков как нефтяная история. Ормузский пролив оказался фактически закрыт, Brent быстро прошел $100, а затем поднялся к $126 за баррель.
Но через Ормуз идет не только нефть. Это один из главных узлов мировой торговли энергоносителями, газом, нефтепродуктами, удобрениями, химическим сырьем, серой и металлами. Поэтому реальный вопрос состоял не только в том, сколько будет стоить баррель. Важнее было другое: какие цепочки выдержат шок, а какие начнут передавать его дальше в продукты питания, авиацию, промышленность, строительство, транспорт и потребительские цены.
К июню стала видна важная закономерность. Самые громкие страхи реализовались слабее, чем ожидалось. Глобального продовольственного кризиса не произошло. Массовой остановки авиации из-за физической нехватки керосина тоже не случилось. Зато сильнее ударили менее заметные звенья: удобрения, нефтехимия, алюминий и фрахт. Там, где не было стратегических резервов, где мощности сконцентрированы в одном регионе, а восстановление занимает месяцы и годы, каскады оказались устойчивее.
Голод: страх оказался сильнее факта
В марте Всемирная продовольственная программа предупредила: если конфликт затянется, а нефть останется выше $100 за баррель, еще десятки миллионов человек могут оказаться в острой продовольственной нужде. Цифра быстро разошлась по мировым СМИ и стала одним из главных гуманитарных символов кризиса.
Риск был реальным. Высокая нефть повышает стоимость топлива, логистики, удобрений, тепличного производства и переработки. Для бедных стран, зависящих от импорта продовольствия и топлива, такой шок быстро превращается в рост цен и падение доступности еды.
Но к середине июня глобальный продовольственный сценарий оказался мягче, чем самые жесткие прогнозы. Индекс продовольственных цен ФАО в марте вырос на 2,4%, до 128,5 пункта. Это заметный рост, но не взрыв. Весной цены оставались существенно ниже пика марта 2022 года. Рост шел прежде всего через растительные масла, сахар и отдельные товары, связанные с энергией, а не через полноценный обвал зерновых рынков.
Причина проста: мир вошел в кризис с относительно комфортными запасами зерна и сильным урожаем предыдущего года. Кроме того, продовольственные рынки реагируют не только на энергию, но и на урожай, погоду, валюты, торговые ограничения и поведение государств. Поэтому прогноз о резком росте голода оказался не «ошибкой», а условным предупреждением: если конфликт затянется, если удобрения останутся дорогими, если фермеры сократят внесение удобрений, тогда удар перейдет в урожай следующих сезонов.
Главный продовольственный риск войны оказался не в хлебе сегодня, а в удобрениях и урожае завтра.
Удобрения: каскад, который действительно сработал
Если продовольственный кризис в прямом виде не развернулся, то удобрения сработали почти по учебнику. Через Ормуз проходит более 30% мировой торговли карбамидом, значимая доля аммиака и фосфатов, а также около половины морской торговли серой. Для мировой агросистемы это критическое звено: без азотных и фосфорных удобрений следующий урожай становится дороже и слабее.
В отличие от нефти, у мира нет полноценного аналога стратегических резервов удобрений. Государства могут выпускать нефть из запасов, но не могут так же быстро выпустить на рынок карбамид, аммиак или серу. Производство зависит от газа, заводов, портов, судов, контрактов и платежей. Если эта цепочка ломается, восстановить ее труднее.
Цены на карбамид весной выросли резко, в отдельных сегментах — до уровней, невиданных с 2022 года. Но затем часть ценового удара была отыграна. Фермеры северного полушария успели заранее закупить часть удобрений, часть поставок пошла в обход, а снижение спроса ограничило дальнейший рост.
Тем не менее это не означает, что риск исчез. Удобрения — это отложенный каскад. Они бьют не только по текущей цене еды, но и по будущему урожаю. Если фермеры сокращают внесение удобрений, переходят на менее интенсивные культуры или уменьшают посевы, последствия проявляются позже: в урожайности, себестоимости, продовольственной инфляции и бюджетных расходах на поддержку аграриев.
Авиакеросин: цена и рентабельность вместо физической остановки
Авиакеросин был вторым громким страхом после продовольствия. Логика была понятной: Персидский залив — это важный источник нефтепродуктов, включая средние дистилляты. Если поставки резко падают, Европа и Азия могут столкнуться с нехваткой топлива для авиации.
В апреле глава Международного энергетического агентства предупреждал, что у Европы может оставаться всего несколько недель запасов авиатоплива, если блокировка сохранится. Это был сильный сигнал для рынка: авиакомпании, аэропорты, страховщики и правительства начали готовиться к сценарию ограничений.
Но и здесь физическая катастрофа не реализовалась в полном масштабе. Керосин резко подорожал, поставки стали дороже и сложнее, часть перевозчиков оптимизировала расписание, но массовой остановки европейской авиации из-за отсутствия топлива не произошло. Сработали запасы, перенаправление поставок, снижение активности, хеджирование и коммерческая адаптация авиакомпаний.
В итоге «нехватка керосина» стала прежде всего проблемой цены, маржи и расписания, а не тотального физического дефицита. Это важное различие. Для пассажира оно может выглядеть одинаково: билеты дорожают, рейсов становится меньше, сервис ухудшается. Но для прогноза это разные процессы. Физический дефицит ломает систему. Ценовой шок сжимает ее и заставляет участников менять поведение.
Закономерность повторяется. Там, где есть запасы, альтернативные поставки и возможность сократить спрос, громкий страх реализуется слабее.
Нефтехимия: шок, который почти не ждали
Самым недооцененным каскадом войны стала нефтехимия. До кризиса 2026 год часто описывали как год избытка нефтехимических мощностей. Ожидалось давление на маржу, слабый спрос и конкуренция производителей. Но война изменила картину.
Персидский залив — один из ключевых центров нефтехимии. Он связан с дешевым сырьем, крупными экспортными мощностями, азиатскими переработчиками и глобальными потоками пластика, метанола, этилена, полиэтилена и других базовых продуктов. Когда Ормуз оказался нарушен, шок быстро прошел не только по нефти, но и по сырью для промышленности.
Глобальный индекс нефтехимических цен ICIS в марте вырос на 32,7% за месяц — это крупнейший месячный скачок за всю историю индекса. Европейские контракты на этилен прибавили рекордные сотни евро за тонну. Особенно уязвимыми оказались рынки, где производство зависит от сырья из Залива, а замена поставщика требует времени.
Этот каскад был тише продовольственного и авиационного, но для промышленности оказался тяжелее. Пластики, упаковка, строительные материалы, автокомпоненты, бытовая химия, трубы, кабели, медицинские изделия — все это зависит от нефтехимии. Поэтому даже если потребитель не видит «нефтехимический кризис» в заголовках, он позже сталкивается с ним в цене упаковки, ремонта, транспорта, строительства и товаров повседневного спроса.
Нефтехимия показала главный дефект обычного прогнозирования, когда внимание уходит к цене нефти как сырья, но не к производственным цепочкам, где нефть и газ превращаются в материалы.
Алюминий: концентрированная мощность как источник риска
Алюминий стал еще одним недооцененным каскадом. Страны Залива дают около 8–9% мирового производства первичного алюминия. Это достаточно большая доля, чтобы при нарушении поставок и повреждении мощностей цена резко отреагировала.
Проблема алюминия в том, что это энергоемкое производство. Смелтеры зависят от газа, электричества, стабильной логистики и непрерывного технологического режима. Остановка таких мощностей — не то же самое, что закрыть склад и открыть его через неделю. Перезапуск может занять много времени, а повреждение инфраструктуры или перебои с отгрузкой быстро переходят в физический дефицит металла.
На фоне войны цена алюминия на LME поднялась к четырехлетним максимумам, выше $3 500–3 600 за тонну. Дальше эффект пошел в отрасли, где алюминий является базовым материалом: транспорт, строительство, упаковка, машиностроение, энергетическое оборудование.
И здесь важна не только цена металла. Важна концентрация. Если значимая часть выпуска привязана к одному региону, одному типу энергии и одному морскому горлу, устойчивость всей цепочки оказывается ниже, чем кажется в обычной статистике.
Морской фрахт: отложенный каскад, а не мгновенный взрыв
Морской фрахт стал соединительной тканью всех каскадов. Война ударила по страхованию, маршрутам, срокам доставки, доступности судов и поведению перевозчиков. Но важная деталь: глобальный индекс контейнерных ставок Drewry не взлетел сразу с первого дня войны.
В начале кризиса контейнерный рынок воспринимал удар как региональный. Прямо пострадали только маршруты, связанные с Заливом, часть ближневосточных портов, отдельные потоки топлива и химии. Глобальный индекс еще не отражал полноценного мирового шока.
В мае ситуация изменилась. Перевозчики стали перекладывать в тарифы рост топлива, страховые риски, пиковые надбавки, ожидание задержек и дефицит судового времени. На рынок наложились напряжение на транстихоокеанских и азиатско-европейских маршрутах, перегрузка хабов и уход части судов с привычных направлений. Поэтому резкий рост индекса Drewry после 7 мая — нормальная логика каскада. Сначала физический и страховой удар, затем коммерческая переоценка глобальной логистики.
К 18 июня Drewry World Container Index поднялся до $3 969 за 40-футовый контейнер, а к 25 июня — выше $4 100. Это уже не только Ормуз. Это сумма нескольких процессов: война, топливо, страхование, пиковые надбавки, управление мощностями, ожидание дальнейших перебоев и попытки грузоотправителей заранее провести поставки.
Так фрахт показал еще один урок: каскады не обязаны проявляться сразу. Иногда сильный вторичный эффект приходит через два-три месяца после первого удара, когда участники рынка начинают перестраивать контракты, маршруты и цены.
Где система оказалась хрупкой
Если собрать эти сюжеты в одну линию, видна общая закономерность. Система держалась там, где были запасы, альтернативные поставщики, возможность снизить спрос или быстро перенаправить потоки. Поэтому продовольствие и авиация не рухнули так, как предполагали самые жесткие сценарии.
Но система ломалась там, где совпадали три условия.
Первое — нет стратегических резервов. У нефти есть государственные запасы. У удобрений, серы, отдельных химических продуктов и специализированного сырья таких буферов почти нет.
Второе — производство сконцентрировано. Если значимая доля товара идет из одного региона и через одно морское горло, даже частичный сбой быстро становится глобальной проблемой.
Третье — восстановление занимает месяцы и годы. Поврежденный завод, алюминиевый смелтер, СПГ-инфраструктура или химическая цепочка не возвращаются в норму так же быстро, как цена на бирже.
Отсюда главный вывод для управления рисками: каскады важнее заголовков. Самые громкие страхи полезны как сигнал, но не всегда показывают главный удар. Следить нужно не только за тем, где больше медийного шума, а за тем, где меньше буферов.
Что это значит для прогнозирования
Война в Ормузе показала, что прогнозы по цепочкам поставок нельзя строить по простой схеме: «цена нефти выросла — все остальное дорожает». Реальные каскады устроены сложнее.
Продовольствие зависит не только от энергии, но и от урожая, запасов и удобрений.
Авиакеросин зависит не только от поставок, но и от запасов, расписания, спроса и хеджирования.
Нефтехимия зависит от сырья, портов, контрактов и азиатских производственных цепочек.
Алюминий зависит от энергии, смелтеров, логистики и концентрации мощностей.
Фрахт зависит от топлива, страхования, маршрутов, портов, судового времени и поведения перевозчиков.
Поэтому лучший прогноз — не тот, который громче всех называет катастрофу. Лучший прогноз показывает, через какое звено шок пойдет дальше, где есть буферы, где их нет и когда эффект проявится.
Материалы отражают промежуточные итоги на 17 июня 2026 года. Война не окончена, исследование продолжается.