Моногорода Казахстана: наследство большой системы

Чем казахстанская зависимость отличается от мировой, и почему сокращение перечня еще не означает выхода из кризиса.

В 2012 году Казахстан официально насчитывал 27 моногородов. Сейчас в перечне осталось 19. Эта арифметика соблазняет простым выводом: зависимых городов становится меньше. Однако Сарань покинула категорию после запуска новых производств, Аркалык — после остановки предприятия, ради которого он возник, а Экибастуз — сохранив мощный угольно-энергетический комплекс. Одинаковое изменение статуса скрывает три разных экономических процесса.

Проблема казахстанских моногородов начинается раньше действующих реестров. Большинство из них строилось внутри советской территориально-производственной системы. Государство размещало добычу возле месторождения, переработку — там, где были энергия и вода, машиностроение — возле крупных промышленных узлов. Город получал одну функцию в цепочке, защищенный спрос и инфраструктуру. После распада общей системы каждое звено оказалось в новых границах, с новыми собственниками и рыночными ценами.

Поэтому казахстанский моногород — больше, чем поселение при заводе. Это часть прежней экономической географии, которая продолжает жить в расселении, дорогах, профессиональных навыках и коммунальных обязательствах. Государственная политика пытается приспособить это наследство к экономике, где предприятие само выбирает поставщиков и рынки, люди могут уехать, а содержание города уже не включено автоматически в себестоимость продукции.

Масштаб проблемы нельзя считать периферийным. По данным Правительства, моногорода дают около 40% промышленного производства страны. Их специализация поддерживает экспорт, энергетику и крупные производственные цепочки. Та же концентрация, которая создает территориальный риск, обеспечивает национальной экономике значительную часть выпуска. Казахстану приходится одновременно сохранять сильные промышленные ядра и уменьшать зависимость живущих вокруг них городов.

Советская модель давала моногородам ясную специализацию. Рудный добывал и обогащал железную руду, Темиртау производил сталь, Балхаш — медь, Экибастуз снабжал углем электростанции, Аркалык отправлял бокситы в Павлодар. Вокруг основного производства появлялись ремонт, транспорт, строительство, жилье, школы и медицина. Предприятие и город составляли единый социально-производственный комплекс.

Рыночный переход разделил эту конструкцию. Производственные активы перешли компаниям, значительная часть жилья и социальных объектов — местным властям. Компания отвечала за конкурентоспособность бизнеса, город — за сети и услуги, которые создавались под прежнее население и прежний масштаб производства. Там, где предприятие выжило, оно сохранило огромную власть над рынком труда. Там, где оно сократилось, муниципалитет получил слабую налоговую базу и дорогую инфраструктуру.

Расстояния усиливают зависимость. В плотной городской системе работник может сменить завод, не меняя место жительства, а поставщик — найти соседнего заказчика. Для удаленного города закрытие предприятия часто означает потерю всего местного рынка. Переселение обходится дорого, жилье трудно продать, а новая компания включает в расчет не только цех, но и логистику, энергию, воду, кадры и качество городской среды.

Так формируется казахстанская особенность: экономическая специализация соединяется с пространственной изоляцией. В европейском промышленном поясе соседний университет, город или рынок труда может находиться в часе езды. Между казахстанскими центрами лежат сотни километров. Дорога и железная дорога здесь становятся частью экономической модели, а школа, больница и жилье условием привлечения специалистов, а не внешним социальным дополнением к проекту.

Для жителя монопрофильность выглядит как узкий выбор. Одна компания задает уровень зарплат и требования к профессии, а потеря работы часто означает переезд всей семьи. Для предпринимателя она означает одного крупного заказчика и небольшой потребительский рынок. Для акимата — прямую связь между состоянием предприятия, доходами бюджета и спросом на коммунальные услуги.

Эти три зависимости могут расходиться. Производство растет, но автоматизация ограничивает занятость. Зарплаты работников поддерживают торговлю, однако поставщики зарегистрированы и платят налоги в другом месте. Компания финансирует отдельные социальные проекты, а изношенные сети остаются на балансе города. Поэтому тонна выпуска или сумма инвестиций еще не описывает реальное положение территории.

Работающее градообразующее предприятие дает городу квалифицированные рабочие места, налоговые поступления, заказы и инфраструктуру. Одновременно оно сохраняет зависимость: инвестиции, занятость и доходы местного бизнеса по-прежнему определяются состоянием одной компании и одной отрасли.

Снизить эту зависимость можно, если ресурсы предприятия начинают работать за пределами его производственного контура. Подрядчики осваивают новые виды продукции, ремонтные и инженерные компании находят заказчиков в других отраслях, а полученные работниками навыки применяются у разных работодателей. Этот процесс и составляет диверсификацию города с действующим предприятием.

Экибастуз показывает, почему одного увеличения числа компаний недостаточно. Шахты, электростанции, перевозчики и ремонтные организации принадлежат разным юридическим лицам, но зависят от одной угольно-энергетической цепочки. Изменение спроса на уголь или режима работы электростанций затронет их одновременно. Рост выпуска в такой системе способен увеличить доходы города, сохраняя прежний риск.

Устойчивость появится, когда часть накопленных компетенций найдет другие рынки: ремонтные предприятия, инженерные службы и производители оборудования смогут работать с заказчиками за пределами угольной энергетики. Если же градообразующее предприятие исчезло, перед городом стоит другая задача — собрать новую экономику из оставшихся площадок, сетей и кадров. Такой путь проходит Сарань.

Сарань представляет другую модель. После упадка завода резинотехнических изделий город получил пустующую промышленную площадку, сети и жилой район. Эти активы долго были обузой, а затем стали основой индустриальной зоны. На территории разместились производства автобусов, шин, бытовой техники и другая обрабатывающая промышленность.

По данным Правительства, в 2019–2024 годах промышленный выпуск Сарани вырос в 5,6 раза, доля обрабатывающей промышленности достигла 92%, налоговые поступления увеличились втрое, создано более двух тысяч рабочих мест. Кейс показывает, как государство может снизить для инвестора стоимость входа: подготовить землю и сети, обеспечить финансирование, обучение и первый спрос.

Главная проверка начинается после запуска. Заводы выпускают разные товары, но могут зависеть от общего набора льгот, импортных компонентов и государственных закупок. Глубина перехода определяется тем, возникнут ли местные поставщики и инженерные сервисы, появится ли конкуренция за работников, выдержат ли предприятия смену рыночного цикла. Сарань станет полноценной новой промышленной системой, если связи между проектами окажутся сильнее первоначального пакета поддержки.

Аркалык показывает слабость формального критерия. Торгайское бокситовое рудоуправление остановилось после истощения доступной сырьевой базы, и город перестал соответствовать определению моногорода. Зависимость при этом не растворилась: она превратилась в отсутствие прежнего работодателя, подрядных заказов и промышленной перспективы.

Такому городу мало предложить еще одну площадку для завода. Требуется ответить, какую территорию он обслуживает, на какие рынки может выйти и какое число жителей способна поддерживать новая экономика. Нынешний план объединяет Аркалык с Амангельдинским и Джангельдинским районами. Сам масштаб планирования указывает на новую функцию — центр аграрного и транспортного развития Торгайского региона.

В ресурсном городе зависимость измеряется также ожиданиями. Высокая рождаемость и приток населения расширяют предложение труда быстрее, чем капиталоемкая нефтяная отрасль создает постоянные рабочие места. Молодые жители связывают право на занятость с присутствием крупных компаний, а компании сталкиваются с давлением, которое выходит далеко за рамки их производственной потребности.

Так возникает особый социальный контракт: предприятие воспринимается одновременно как работодатель, источник общественных благ и механизм распределения ресурсного дохода. Новые рабочие места важны, но одной занятостью проблему не исчерпать. Нужны образование, мобильность, конкурентный малый бизнес и понятные правила ответственности государства и компаний. Иначе расширение штата лишь откладывает следующий разрыв между демографией и экономикой.

Жанаозен показывает, что монозависимость способна сохраняться при растущем населении и высокой стоимости основного ресурса. Это отличает его от сокращающихся шахтерских городов. Здесь требуется расширять возможности быстрее, чем растут ожидания от нефтяной отрасли: связывать профессиональное обучение с реальными рынками, поддерживать бизнес за пределами подрядов одной компании и облегчать добровольную трудовую мобильность.

Программа 2012 года стала признанием того, что судьбу предприятия и судьбу города нужно рассматривать вместе. Она делила города по экономическому потенциалу и сочетала якорные проекты, поддержку малого бизнеса, инфраструктуру и содействие переселению. Для городов с низкими перспективами допускалась управляемая адаптация, для более сильных — поиск новых производств.

Подход решал задачи периода, когда требовалось стабилизировать занятость и коммунальное хозяйство. Его ограничение проявилось позднее: набор проектов часто начинался с доступных инструментов государственной поддержки, а не с роли города в экономической географии. Завод можно профинансировать, но рынок сбыта, поставщиков и человеческий капитал нельзя создать одним постановлением.

Концепция регионального развития на 2025–2030 годы движется к более дифференцированному подходу. Города оцениваются по широкому набору показателей и стадии экономического преобразования. Индустриальные зоны, льготное финансирование, офтейк-контракты, подготовка кадров и проекты крупных компаний должны складываться в индивидуальную траекторию территории.

Эта логика ближе к мировой практике place-based policy — политике, исходящей из возможностей конкретного места. Однако ее результат зависит от прозрачности диагностики. Если неизвестно, какой риск считается главным и по каким показателям город переходит из одной группы в другую, перечень снова начинает подменять анализ.

Место-ориентированный подход не означает, что любой город обязан расти. Для части территорий разумной целью станет сохранение промышленного ядра и подготовка к будущему переходу; для части — новая специализация; для некоторых — компактный город с качественными услугами и большей мобильностью населения. Политическая сложность состоит в том, чтобы открыто различать эти траектории, а не обещать каждой территории одинаковое возвращение к прежнему масштабу.

Казахстан располагает мощными инструментами запуска: бюджетной инфраструктурой, льготным кредитом, специальными зонами, закупками крупных компаний. Они помогают преодолеть высокую стоимость первого шага. Следующая задача менее заметна — соединить предприятия с местным рынком труда и поставщиками. Без этого завод производит национальный выпуск, а город получает ограниченное число вакансий и прежнюю зависимость от внешних решений.

Для каждого проекта поэтому важны два баланса. Первый показывает, какая доля зарплат, закупок и налогов остается в городе. Второй — сколько новых возможностей существует вне самого проекта. Чем больше независимых работодателей используют общую инфраструктуру и компетенции, тем устойчивее становится территория. Такой анализ переводит разговор с числа открытых объектов на качество хозяйственных связей.

Казахстанским моногородам требуется как минимум четыре типа стратегии. В городах с сильным предприятием нужно углублять цепочку и создавать независимый пояс поставщиков. На старых промышленных площадках — быстро возвращать землю и сети в оборот, как в Сарани. После исчезновения предприятия — искать региональную сервисную функцию или честно приспосабливать город к меньшему масштабу. В растущих ресурсных городах — согласовывать промышленность с демографией и социальной мобильностью.

Поэтому сокращение списка с 27 до 19 само по себе ничего не говорит о преодолении зависимости. Город может выйти из категории благодаря развитию, изменению критериев или исчезновению градообразующего предприятия. Содержательный результат виден в другом: у жителей есть выбор работы, предприятия продают на разных рынках, местные фирмы получают заказы, бюджет выдерживает отраслевой спад, а инфраструктура соответствует реальному населению.

Особенность Казахстана состоит в масштабе унаследованной географии. Страна одновременно сохраняет индустриальные центры национального значения и города, построенные для функций, которых больше нет. Общая политика способна дать финансовые инструменты; жизнеспособную роль приходится находить отдельно для каждой территории. Следующая публикация серии посвящена Аркалыку — городу, где государство пытается восстановить целый региональный узел после утраты областных функций и закрытия рудника.